Игумен Нектарий (Морозов)

Игумен Нектарий (Морозов)

Помню, в одной из бесед митрополита Антония Сурожского мне попалась такая мысль: как же трудно священнику, приготовившемуся совершать отпевание, дать обычный возглас — «Благословен Бог…». Перед тобой люди, убитые горем, перед тобой бездыханное тело того, кто еще «вчерашний день беседовал с нами», а ты должен, невзирая на это, восславить Бога. И не просто «невзирая на это», но и за это — тоже восславить…

Это и правда трудно. Не потому, что священник не знает и не понимает, что такое смерть. Если она и для него «необъяснимая трагедия», «неизбывный ужас», «страшная ошибка», то где же его вера тогда? Но нет, не в нем самом дело, а в родных и близких усопшего. Как благодарить Бога за его смерть перед лицом их горя, слыша, как они плачут, видя их скорбные лица? Что подумают о такой благодарности они?

Нет, к сожалению, священник не всегда задумывается об этом. Что греха таить: разве редко бывает так, что и мы что-то делаем по привычке, машинально, не откликаясь сердцем даже на самые важные слова, которые исходят из наших же собственных уст? Но когда задумываемся, не поддаваясь самой страшной «профессиональной болезни» — болезни привыкания, тогда обязательно чувствуем, с одной стороны, всю противоречивость этого момента, а с другой, его поразительное величие.

Наверняка, со многими из нас — пастырей — бывало такое… Утешаешь человека в его потере, говоришь то, что должен сказать, во что веришь, в чем убежден сам. Говоришь о том, что все в руках Божиих, что воле Его необходимо покориться, поскольку Он один знает, когда кого из нас из этой жизни забрать в жизнь иную. О том, что нужно не плакать, а молиться. О том, что умершему гораздо лучше там, где он сейчас. А в ответ слышишь: «Легко вам об этом говорить…». Или во взгляде, на тебя обращенном, это явственно читаешь.

Розмарицын Афанасий Прокофьевич. Панихида. 1882 г. Государственная Третьяковская галерея

Розмарицын Афанасий Прокофьевич. Панихида. 1882 г. Государственная Третьяковская галерея

И ни ответ, ни взгляд не заметить, проигнорировать нельзя, потому что иначе люди так и уйдут от тебя — не утешенными, задавленными, практически убитыми своей бедой. Только что сказать-то? Ведь вроде все уже тобою сказано… Но нет, не все. То, что ты говорил, правильно, верно, однако твое слово не нашло дороги к сердцу собеседника, не вошло в него, не было им принято. Почему? — Потому что не из сердца и родилось. Ты говорил то, во что веришь. Веришь умом. Скажи еще о том, во что верит, чем оживотворяется твое сердце. Скажи о собственном опыте, о том, что лично тебе — как священнику или просто как христианину — открыл о смерти Господь. Поделись тем, чем утешил и утешает Он тебя…

…А что открылось мне, чем я утешаюсь, что хочу и могу сказать сам?

Прежде всего — неправда, будто бы «легко священнику об этом говорить». Во-первых, потому, что ему вообще нелегко — всегда, жизнь и служение у него такие. А во-вторых, потому, что и ему точно так же случалось терять близких — родных и друзей. И ему приходилось переживать подобную боль и искать ответ на вопрос, как справиться с ней. Искать и находить. И это именно то, чем он может поделиться, что по-настоящему ценно.

Поделюсь и я — может быть, кому-то это ляжет на сердце и сердце успокоит.

Мне, как и любому живому и чувствующему человеку, страшно и тяжело расставаться с теми, кто мне дорог. Я не ведаю их участи в вечности и скорблю о них… Мне их не хватает, то место, которое они занимали в моей жизни, вдруг опустело, я почувствовал холод — там, где прежде согревался…

Но приходит очень острое и ясное, верой продиктованное понимание: они нуждаются во мне, в моей помощи и участии. И как бы плохо ни было лично мне, я забываю хотя бы ненадолго о себе — мысль о них сильнее и важнее. Да, я грешный и немощный человек, но все еще могу исправить, изменить в себе, а следовательно — и в вечной участи своей. А на что уповать ему, ушедшему? Только на молитву Церкви и на мою молитву… Вот я и молюсь. И за литургией, и когда панихиду служу. И просто — в любое время и на любом месте, когда только вспоминаю того, кто ушел, и от боли и жалости — к нему и к себе — сжимается сердце.

В самые простые слова облекается тогда молитва, в одну лишь просьбу: чтобы простил Господь все, что сделал человек не так, чтобы принял и упокоил его душу. Молишься и чувствуешь, как успокаивается твоя собственная душа, как исцеляет ее раны все превозмогающая надежда на милосердие Божие, как окружает и покрывает тебя Божия любовь.

Но самое главное — понимаешь, что и его душа, того, кто был близок, и отошел в иной мир, и остался так же близок, утешается и радуется от твоей молитвы. Приходит удивительное ощущение единства Божьего мира, горнего и дольнего, здешнего и нездешнего, ощущение того, о чем ты слышал, читал, думал и чего вместе с тем совершенно не знал прежде.

Константин Аполлонович Савицкий. Панихида в 9-й день на кладбище. 1885 г. Государственная Третьяковская галерея

Константин Аполлонович Савицкий. Панихида в 9-й день на кладбище. 1885 г. Государственная Третьяковская галерея

Я очень хорошо помню, как когда-то давно, когда я потерял очень дорогого мне человека, меня неожиданно утешила одна мысль: «Я тоже умру». Она примирила меня с этой потерей, дала силы справиться с ней. Мне было больно расставаться с тем, кого опускали на моих глазах в сырую, холодную землю… Еще за мгновение перед тем казалось — невыносимо больно. Но… Но раз и я умру, то ведь расстаемся-то мы не навсегда! Я понял это тогда впервые, и мне сразу стало легче.

И так же неожиданно собственная смерть перестала страшить, как страшила прежде. В ту далекую страну, в которую отравлюсь когда-нибудь я, ушел тот, с кем мы были друзьями. И один человек, и другой, и третий… Я мало знаю об этой стране, об этой, иной, жизни. Но я знаю тех, кто уже в ней. И она уже не так пугает своей неизведанностью и неизвестностью. И еще — эта жизнь становится не просто чуть более знакомой, она становится реальной, и ощущается то, что, не смущаясь громких слов, можно назвать дыханием вечности…

Кто-то обязательно скажет, что все это доступно лишь сердцу верующего человека, что без веры эти слова, переживания пусты, ничтожны, смешны. И я с этим, ни минуты не споря, соглашусь. Без веры любые слова утешения — не только в этом случае — пусты, ничтожны и смешны, да и жизнь сама такова. Просто то, о чем я говорю здесь, помогло лично мне — эти мысли, эти переживания, этот опыт. Они научили думать о смерти с трепетом, но без горечи, с замиранием сердца, но без ужаса.

Так я и думаю о ней, когда вера жива и тепла. А когда она по моему нерадению и грехам оскудевает, становится формальной и сухой, тогда… Тогда ее опять оживляет размышление о смерти. Оживляет молитва об усопших — та, с которой неразрывно связано мое пастырское служение. Да и шире говоря — с которой так же неразрывно связана самая жизнь.

Ежедневное интернет-издание «Православие и мир» (http://www.pravmir.ru/)

Написать комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *